Не знаю, за что нас убивали

04.12.2018, 08:43

Юлия Меламед об уникальной хронике публичных процессов над врагами народа

Читала лекцию подросткам, смотрели вместе короткометражку о 1930-х годах. Стала что-то говорить о сталинских репрессиях, дескать, людей сажали и расстреливали, как вы хорошо знаете...
— А зачем? — вдруг спрашивает меня 15-летний подросток, очень смышленый мальчик.
— Что зачем?
— Зачем людей сажали и расстреливали?

Реклама

Перед этим простым вопросом я застываю в позе ящерицы в пустыне, которая бережет лапки от перегрева.

Этот детский вопрос, заданный из зоны благополучия, рациональности, здравого смысла, парализует, он не проникает на территорию 1930-х годов. Где-то там есть железный занавес между эпохами, и понимание туда не проникает. Мы их не понимаем. А если бы я ему сказала, что не только сажали? А если бы я ему сказала, что те, кого сажали, еще и оговаривали сами себя? Что бы тогда было с его «зачем»? Да, я шпион, я предатель, я пес поганый, я прошу меня расстрелять, хочу смыть кровью... Так говорили. Если бы я ему это рассказала? А? Тогда его «зачем» оказалось бы капслоком написано. ЗАЧЕМ?

Гораздо сложнее понять нас. «Зачем»? — это зачем мы их не понимаем? Палачей.
«Зачем» — это зачем мы их обвиняем? Жертв. Сдавшихся...

«Я признаю себя виновным. Я дал подробные сердечные показания, я рассказал, как я вредил сам, показал все, что знал о работе «Промпартии», я ничего не утаил перед пролетарским судом. Я сознался во всех моих преступлениях. Я отказываюсь защищаться. У меня нет даже и мысли защищаться, так как я совершил тяжелые преступления перед рабочим классом. У меня теперь единственная защита — это пролетарский суд. Я мечтаю смыть то пятно позора, которое я наложил на себя своими проступками. Если же советская власть и вы, верховные судьи, признаете мое раскаяние искренним, то я обещаю приложить все мои силы и все мои знания, чтобы хоть несколько сгладить тот вред, который я принес своим вредительством и своими преступными деяниями. В прошлое нет для меня возврата».

Кто это говорит? Это говорят профессора, лучшие экономисты и инженеры страны, члены вредительской «Промпартии», которой НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛО.

Фестиваль документального кино «Артдокфест» представляет фильм Сергея Лозницы «Процесс». На этой неделе его можно будет посмотреть в «Октябре». В фильме собран уникальный архивный материал по делу «Промпартии» (никогда, повторю, не существовавшей, так как не только дело было сфабриковано, но и сама партия изобретена НКВД и лично Сталиным). Удивительно, что весь процесс оказался не только снят и сохранен, но еще и снят со звуком (что для 1930 года большая редкость). Кто-то из вредителей, очевидно, сломлен, кто-то готов упасть в обморок, кто-то путается, а кто-то оговаривает себя бодро и с огоньком. Кто-то молод, кто-то совсем стар и едва стоит на ногах.

Волосы дыбом, невозможно понять. Кафка, о, милый Франц, объясни нам это все, как это возможно! Объясни это не только подростку Илье, задавшему вопрос, объясни это родственникам жертв, объясни это мне.

Авторское вмешательство в фильме минимально. Архивные материалы практически не монтированы. Все, что хотел сказать режиссер, он сказал, пожалуй, в названии. Аллюзия на Кафку исчерпывает все авторское вмешательство.

Зачем они оговаривали себя? И никто не позволил себе индивидуального поведения, ни тени протеста.

Так всегда бывает. Когда молодые израильтяне, научившиеся защищать себя, спрашивают у своих дедов, почему те шли как скотина на убой в газовые камеры, это слышать горько, но все же тут есть объяснение (плохое, но хоть какое-то).

Тебя дегуманизировали постепенно: сперва шла пропаганда, которая тебя выделяла из рода человеческого, потом были законы, которые лишали тебя человеческих прав, тебя законодательно выводили за рамки определения «люди», потом тебя лишали места жительства, поселяли в гетто и отправляли в лагерь, потом тебя лишали одежды и имени, вместо имени давали номер, мучили голодом и изнурительным трудом и после унизительных процедур уже отправляли на убой, обманув, что идешь в душ.

Когда ты уже терял личность — сопротивляться было некому.

В СССР тоже обманывали и пытали. Пытали и обманывали (это важно). Человек быстро сдается, даже если его и не пытать...

Человек — существо на двух ногах, которое легко сдается и легко обвиняет. Такое вот определение.

История эта, во-первых, про глубину исторической памяти: нам и на 10 лет назад уже темно, мы в глубину на 10 лет уже ничего не понимаем, а на два поколения назад — сплошные дебри. И, во-вторых, это история про Процесс.

Если не можешь чего-то объяснить, вспомни, что все уже объяснил Кафка. Да, есть рациональная часть этого «зачем». Почему Сталин решил уничтожить воображаемую «пятую колонну» (само понятие появилось в 1936 году)? Отложив в сторону психиатрическую составляющую этого вопроса касательно личности вождя, скажем, что историки выдвигают несколько гипотез: первые выборы в Советы (которые, впрочем, жестко контролировались, так что отложим и это в сторону тоже), необходимость найти козлов отпущения, обвинив их в кризисе, снизив социальную напряженность (что противоречит фактам, так как жертвами репрессий стали простые граждане, а вовсе не элита, и социальная напряженность только выросла за годы Большого террора), необходимость унификации общества накануне войны и всеобщей милитаризации (Япония, Германия, Испания, но тогда почему именно 1937-38-й). В общем, гипотезы есть. Но они меркнут перед главной гипотезой. Это был Процесс, к Кафке не ходи.

Только Кафка описал современный мир, дал точный, исчерпывающий литературный образ его.

И «прежде губ уже родился шепот/ И в бездревесности кружилися листы,/ И те, кому мы посвящаем опыт,/ До опыта приобрели черты». Еще до опыта репрессий интеллектуальный литературный прототип его уже сложился под кафковым пером. И до сих пор этот образ — единственное, что мы имеем в деле осмысления репрессий.

Что такое репрессии? Очень эффективное исполнение совершенно иррациональной безумной задачи. Дело вовсе не в том, что задача антигуманна. Дело в том, что она безумна: уничтожить всю придуманную тобой «пятую колонну». Уничтожить всю никогда не бывшую «Промпартию».

Может ли Бог сделать бывшее небывшим, — спорили средневековые схоласты. Не было ответа. Может ли Сталин сделать небывшее бывшим, а потом его уничтожить? Может.

Если бы у сверхзадачи — убийства всех врагов народа — не было б такого спокойного, эффективного, масштабного, по букве закона исполнения — не было бы так жутко.

Если бы все вопили после ареста Йозефа К. (из «Процесса») — ну, что б это тогда было? Ну, Солженицын... Ну, Евтушенко какой-нибудь с «Братской ГЭС»... Оруэлл? Сколько бы ни описывал Солженицын покорность жителей совдепии, авторская система координат предполагала бунт, он возможен, он желанен, он требуем. Но это литература.

В реальности бунтарей не было. У Кафки бунт в принципе невозможен. В этом его уникальность: события совершаются совершенно абсурдные, а люди на них реагируют совершенно буднично.

Именно в этом сочетании — кафкианство. Видели бы вы бесстрастность этого процесса «Промпартии»! Все нормально. Подсудимых ведут без наручников, никакой грубости, охранники с ними вежливы и на «вы». Я сперва подумала, что это господа присяжные-заседатели. Если бы у иррациональной завязки «Процесса» — ареста Йозефа К. без какой бы то ни было на то причины — не существовало бы рутинного развития, это не был бы наш мир. Кафка — это спокойные разумные последствия безумных событий.

Абсурд не был бы абсурдом, если был бы воспринят как надругательство над смыслом.

Если ввести кафкианский аргумент в наши рассуждения, то сразу становится ясно, как стали возможны покорность евреев и врагов народа. Потому что в кафкианском мире не протестуют.

Однажды Бабель спросил Ягоду.
— Что делать, если попадешь к вам в руки?
— Ни в чем не признаваться, что бы мы ни делали. Все отрицать. Тогда мы бессильны.

Так и сказал: «Бессильны»! Убийцы были законники! Еще раз: главные нарушители прав человека были бессильны против закона. Магия какая-то! Так в советской репрессивной системе массовые убийства сочетались с соблюдением закона.

Надо сказать, что ни сам автор мудрого совета, ни его внимательный слушатель назиданием на свою беду не воспользовались, и будучи арестованными (Ягода — в 1937-м, Бабель — в 1939-м) под пытками подписались под клеветой на себя.

Для меня пока лучший образ, отвечающий на вопрос «зачем» — хотя бы со стороны «врагов» — дал Евгений Шварц: «Будущие враги народа чуяли кровь, как быки на бойне, чуяли, что печать «враг народа» пришибает всех без отбора, любого, — и стояли на месте, покорно, как быки, подставляя голову. Как бежать, не зная за собой вины? Как держаться на допросах? И люди гибли, как в бреду, признаваясь в неслыханных преступлениях: в шпионаже, в диверсиях, в терроре, во вредительстве. И исчезали без следа, а за ними высылали жен и детей, целые семьи. Нет, этого еще никто не переживал за всю свою жизнь, никто не засыпал и не просыпался с чувством невиданной, ни на что не похожей беды, обрушившейся на страну». По-моему, это ответ на вопрос «зачем». Другого у меня нет. А вот «зачем» убивали — не знаю.